Анаит Сагоян: «О себе писать легко. Тяжело писать о близких, которые могут узнать себя в книге»

интервью
Анаит Сагоян: «О себе писать легко. Тяжело писать о близких, которые могут узнать себя в книге».

Недавно у нас вышел дебютный роман Анаит Сагоян «Дом из парафина».


Андрей Горбунов (литературный критик, книжный блогер, лауреат Первого Всероссийского конкурса молодых литературных критиков) взял большое и откровенное интервью у Анаит Сагоян.

Дом из Парафина
Бывшая огромная страна, лишенная иллюзий, разрушается, кровоточит, спекается по краям. Сандрик и Мария, выросшие на разных концах постсоветского мира — он в Тбилиси, она на острове Беринга, — казалось бы, никогда не должны встретиться.

Но все-таки пути их однажды пересекаются в Берлине, в случайной болевой точке черно-белого города, которому так не хватает любви.

Два взрослых человека заново переживают детские воспоминания девяностых, а незатянувшиеся раны воспаляются с прежней силой, и каждая отдельная боль становится общей болью.

Купить книгу
— Анаит, здравствуйте! Поздравляю вас с выходом книги «Дом из парафина» в издательстве «Городец». Что для вас как для писателя значит выход книги в крупном издательстве?
— Здравствуйте, Андрей! Я искренне благодарна вам за то, что вы обратили внимание на мой роман. Это первое интервью с момента выхода книги, и на многие вопросы здесь я буду отвечать тоже впервые. А по поводу выхода книги в крупном издательстве: мне было просто важно, чтобы роман заинтересовал еще кого-нибудь, кроме меня. Я исключала вариант селф-паблишинга, потому что издавать самого себя, как мне кажется, уместно только для тех авторов, которых и без того уже хорошо знают и очень любят. Меня же как писателя не знал никто. Я даже писателем стеснялась себя называть до выхода книги. И сейчас стесняюсь.
— Какие эмоции испытывали, когда узнали, что книга будет опубликована?
— По прочтении рукописи мне написали из редакции ИД «Городец», обратив внимание на самое важное: на роман было потрачено много моих личных психоэмоциональных ресурсов. Они заметили, что это считывается. И уже этого мне хватило, чтобы испытать внезапное счастье (как бы сильно ни звучало слово «счастье» в данном контексте), потому что я впервые написала большой текст и чувствовала, как много отдала ему, но боялась, что никто другой этого может не считать.
 Можете подробно рассказать о процессе работы с издательством: с момента отправки рукописи и до момента, когда книга была готова?
— Про это я уже успела рассказать многим в своем окружении, но не устану повторять снова: я очень рада, что мой роман попал именно в издательский дом «Городец». Не во всех издательствах можно встретить такое бережное отношение к тексту и умение слышать и слушать автора. Также в процессе работы у меня не возникло ни одного недопонимания с редакторами, потому что все их замечания были настолько профессиональными и уместными, что только способствовали выходу текста на совершенно новый качественный уровень.
— До выхода книги в издательстве вы публиковались в разных литературных изданиях: «Дружба народов», «Лиterraтура» и «Берлин. Берега». Много раз приходилось получать отказ на журнальные публикации и от издательств? Какие причины называли для отказа?
— Да, отказы были. Очень мало отказов, потому что и заявок с моей стороны было тоже очень мало: я как-то сразу «выстрелила» большим текстом и нашла свою редакцию в течение года после написания рукописи. Но те пара отказов, с которыми мне пришлось столкнуться, – абсолютно справедливые. После них я не раз правила свои тексты. Мне указывали на отсутствие целостности. Я тогда была в поисках своего характерного литературного стиля, и «перебирания» сказывались именно на целостности написанных текстов.
После отказа как вы реагировали?
— Я благодарна всем отказам и конструктивным замечаниям. Кто-то должен был указать мне на слабые места. Еще важно понимать: чем раньше начинающий писатель отбросит чувство собственной исключительности, тем лучше. Хороших писателей, достойных быть изданными, очень много, а редакторов и издательств – намного меньше. И после отказа важно продолжать работать в том же ритме, что и до, не падая духом.
Вопрос от подписчиков: «Довольны ли вы редакторской работой над журнальными публикациями и книгой?»
— Настоящая, основательная редактура началась в ИД «Городец», когда роман утвердили для серии «Ковчег». До «Городца» я думала, что мои тексты очень хороши. А потом мне открыли глаза. Очень сложно замечать свои ошибки и слабые места, если пишешь на своем пределе, а дальше этого предела не выходишь. Нужно просто много читать – хорошей современной литературы.
Я раньше и представить себе не могла, как много людей может стоять за изданием одного романа, и список не заканчивается на редакторах и корректорах. Я и не думала, насколько это непростой и многоэтапный путь.
— Кроме того, что пишете прозу, вы занимаетесь поэзией, и ваши поэтические подборки публиковались. Какое место поэзия занимает в вашем творчестве?
— Я не могу назвать себя поэтом, потому что поэты чаще пишут стихи, чем выдают обычные нерифмованные предложения. Поэты мыслят стихами. А у меня стихи периодически «случаются» – из любви к ритмике, наверно. Даже в моей прозе ощущается явный ритм от фразы к фразе, что делает прозу местами схожей с поэзией. Это что-то утробное, первобытное. Поэзия – она про инстинкты. Как биение сердца, ритм пульса, как африканские танцы вокруг огня.
— Вы сейчас живете в Берлине, и у вас есть фотостудия. Какое место занимает фотография в вашей жизни и творчестве? Можете рассказать о том, как вы пришли к фотографии и стали ею заниматься?
— Профессия фотографа подразумевает любовь к людям. Так говорят. А мне просто любопытны в людях их проявления жизни, сиюминутной живости. Я голодными глазами смотрю на эти проявления. Через объектив. Но не из любви.
В то же время я бы ушла репортажным фотографом на войну, чтобы снимать живость людей, которая сильнее всего очевидна в шаге от смерти, а когда потребуется, бросать камеру и спасать людей из-под завалов и руин. Но снова: не из любви к каждому отдельному пострадавшему. А из чувства завороженности их живостью, из желания спасти их живость, отгородить ее от смерти. Это первичный и всепобеждающий инстинкт. А там, кто знает, может, это и есть любовь?
— Вы также занимаетесь фотопроектами. Как вы ищете тему для них? Какой из ваших фотопроектов запомнился больше всего и почему?
— Много лет назад я просто любила бродить с камерой и снимать все, что привлечет мое внимание. Со временем начинаешь понимать, что у любой визуально или словесно выраженной мысли должны быть форма и концепция, а не просто случайный «выкрик» в мир. Я тогда задумалась над созданием именно фотосерий. Мне очень интересны социальные темы, в которых присутствует конфликт. Без конфликта фотография не интересна. Есть тема в фотографии, которую я буду развивать всю жизнь: это панельные дома и быт людей. Это то, что я знаю лучше всего. Значит, это та тема, которая мне по плечу.
— Писательство, поэзия, проза, фотография и путешествия – все это является частью вашей жизни и творчества. Вы разделяете эти занятия по важности для себя, по времени, которое затрачиваете на ту или иную деятельность? Что у вас в приоритете сейчас?
— Я планирую написание сборника рассказов. Тоже о девяностых. О Тбилиси. Это будут истории, не вошедшие в роман «Дом из парафина». Совсем другие истории и другие судьбы.
Также размышляю над гибридным жанром: совмещением текста и визуального повествования в одну книгу. Профессия фотографа имеет надо мной не меньшую власть, чем писательство. И чтобы не разрываться между двумя линиями, я скрещу их. А поэзия и путешествия (или скитания, как я их для себя называю) – приложатся.
— Что для вас значит заниматься писательской деятельностью?
— У каждого художественного произведения есть автор, творящий «по образу и подобию своему». Но, по Ролану Барту, автор умирает в своем произведении, а текст начинает жить своей жизнью в сознании каждого отдельного читателя, который волен интерпретировать текст так, как ему это ближе.
Я отпустила роман «Дом из парафина» в свободное плавание, хотя изначально стала писать его только потому, что не могла держать эту историю в себе.
Но вот она, изданная книга. И мне пока не совсем верится. Страшно не меньше, чем радостно, потому что рассказчик внутри меня хотел свою историю вынести на свет, чтобы закончить эту историю наверняка, с контрольным в конце. Без попыток найти читателей. А теперь это целая открытая книга.
Что для меня значит заниматься писательской деятельностью? Видимо, убить историю, которая хотела убить меня.
— Когда вы начали писать? О чем были ваши первые тексты?
— Я начала писать прозаические и поэтические тексты очень рано. А потом годами восстанавливала логины и пароли на те сайты со свободной публикацией, чтобы уничтожить все опубликованные мной некогда тексты. Потому что все мои ранние тексты были о моей глупости.
— Хотел бы перефразировать вопрос от подписчиков и так его сформулировать: «В чем вы, как творческий человек, ищете вдохновение? Ждете вдохновения или инициируете его?»
— Ждать вдохновения – дело страшно неблагодарное. Я умею его будить. У меня есть свои трюки, которые у других могут просто не сработать. Но лично в моем случае – это сесть на велосипед и крутить педали в пути куда-нибудь. Я, к слову, езжу на работу в фотостудию всегда на велосипеде. Чем быстрее скорость, тем больше шансов, что будет «приход». Я бы советовала каждому «изобрести свой личный велосипед» и сесть на него в самую мерзкую погоду. Чем меньше мы себя жалеем, тем больше шансов на открытия.
— Вопрос от подписчиков: «Как избавиться от страха пустого листа?» Можете поделиться писательскими приемами в работе над текстами?
— Пустой лист – это когда тебе не настолько больно, чтобы об этом начать писать. А если не настолько больно, то и писать не стоит. Надо уметь принимать тот факт, что если лист остался пустым, значит внутри мы тоже отчасти опустошены. Нужно время. Нужно сесть на велосипед и направить его куда-нибудь. Любое движение – это сопротивление пустым листам, пока не родятся слова.
— Давайте поговорим о книге. Действие в романе «Дом из парафина» происходит в Тбилиси в середине 90-х годов и в Берлине нулевых. Девяностые и нулевые вы, как и герои романа, провели в Тбилиси, а потом эмигрировали в Германию. Насколько книгу можно считать автобиографичной? И сколько в романе художественного вымысла? Сложно писать о себе?
— О себе писать легко. Тяжело писать о близких, которые могут узнать себя в книге. Почти все образы в романе – собирательные, но тем не менее они собраны из всех, кто мне дорог. Книгу невозможно назвать автобиографичной хотя бы потому, что основная линия про болезнь Альцгеймера совершенно не соответствует действительности. Но локальные ситуации и случаи, описанные в нем, – все, конечно, из жизни. А как же иначе?
— У героев есть прототипы в жизни? Если да, вы давали читать им книгу? Узнавали они себя в героях романа?
— Прототипы есть, но не все читали. Прочитают рано или поздно. А потом мне придется посмотреть им в глаза. Не потому, что приврала или приукрасила. А из чувства вины, что была очень открытой. Но быть открытым и честным всегда больно и непросто.
Вы показываете свои тексты кому-то из родных или близких?
— Показывала мужу, Диме. Он мой первый читатель и слушатель. Еще с периода написания рукописи. Дима слушал по вечерам вырезки из глав, написанных мной накануне, и прослеживал, где именно я запрятала себя. Потому что он все обо мне знает. А я думала, что все так и останется: роман для одного слушателя, зачитанный автором.
— Роман построен на детских воспоминаниях о Тбилиси глазами героев. А какое ваше самое яркое воспоминание о том периоде?
— Самое яркое – оно про свет. Это я как фотограф сейчас отвечаю. Возможно, я потому и стала фотографом, что все детство в Тбилиси мне не хватало света. Самого насущного электрического света. Годы подряд нам его врубали раз в неделю только на пару часов. Это было невероятное зрелище, очень часто наблюдаемое из окна: все панельки в квартале разом загорались, освещая темноту (а свет чаще всего давали по вечерам). Первые десять минут родители взволнованно бегали по комнатам, не понимая, за что взяться в первую очередь: зарядить аккумуляторы, выгладить постельное белье или просто сесть и смотреть на свет, падающий на стены и мебель, свет, который был настолько прекрасен сам по себе, что хотелось закрыть глаза и сквозь веки вбирать рассеянный, алый и такой живой свет от ярких лампочек. Но чаще всего по вечерам электричества не было, и мы учились изучать и различать друг друга в темноте. Немного даже мимикрируя под нее.
— Во второй части романа герои говорят о Берлине и своем ощущении города как пространства. Кто из героев передает более точно ваше ощущение города?
— Основные герои, Сандрик и Мария, с трудом принимают Берлин. Я растворила себя в обоих и даже в берлинском бомже, который часто встречается на страницах. Самыми провокационными мыслями в романе «Дом из парафина» я щедро одарила именно его, бомжа, чье существование совершенно мной не подтверждается: решайте сами, видится он моему протагонисту или бомж действительно ходит по улицам города. За озвученные им мысли меня как автора не поняли бы, скажи это все мой главный герой. Но за него говорит бомж.
— Каким было ваше первое впечатление о Берлине?
— Первый год в Берлине (и вообще в Германии) я прожила как туристка. В романе героиня Мария озвучивает мои мысли первого года жизни в Германии: «…И свобода тут такая, что просто на хлеб мажь, и хлеб упадет свободой кверху. И пиво можно не из пакета, и дети в лужах беснуются, и пусть: самовыражаются ведь. А старики-то, старики! – танго танцуют, в лифтах здороваются, даже при***ваются как-то элегантно. Веганы, вон, смотри, прошли».
А потом я от этого помешательства просто выздоровела. И стало легче. Берлин – как Берлин. Город – как город. Как человек: местами великодушен, местами мудаковат.
— Одна из тем романа – это эмиграция. С каким сложностями вы столкнулись при переезде в другую страну?
— В последние годы жизни в Тбилиси мне не хватало общения на родном русском языке. А до этого я выросла в тбилисском районе, где все говорили по-русски. В нулевые русскоязычное население стало массово покидать город, а внутри у меня сработал некий «блокиратор», и я так и не смогла выучить грузинского. В Россию переезжать боялась – мне казалось, что и там я навсегда останусь чужачкой. Мне хотелось куда-то туда, где по городу ходит так много чужаков, что с этой толпой можно слиться и больше никогда не отсвечивать. И мне в какой-то степени это удалось в Берлине. Здесь каждый друг другу – немного иностранец и немного чужак. Мы здесь этим и богаты. А книга моя как-то сразу решилась на Россию. Думаю, она смелее и сильнее меня. Она там – своя.
— Сколько лет вы живете в Берлине? Как изменилось ваше отношение к городу спустя время? Каким вы видите современный Берлин?
— В Берлине и вообще в Германии живу с 2012 года. Уже в 2013-м я сняла розовые очки и надела свои любимые – инфракрасные. А современный Берлин я охарактеризую цитатой из своего романа:
«Берлин вообще – не совсем город. Это, скорее, ребенок, который смотрит наивно и с любопытством, почесывая при этом зад и щелкая подтяжками. А может и за хвост подвесить, и живот распороть. Тебе. Как дворовому коту. И после, забившись в угол, рыдать от своих открытий. А ты иди потом, зализывай раны, пока город снова втирается в доверие. К Берлину часто проникаешься то чувством теплоты, то ненависти – с завидным постоянством. И случается это порой в одном и том же месте, в похожую погоду. В похожие дни. Как будто место совсем ни при чем, а это все ты – такой непостоянный, с перебоями. Ты, перебирающий свои лица, и одно из них смотрит на дверь кладовки, а другое – изнутри навстречу. Это все ты».
— Еще одной темой в романе можно выделить ощущение дома. Что для вас значит дом?
— Дом там, где больно. Я никогда ментально не покину край, в котором выросла. И дом не обязательно должен быть местом только хороших воспоминаний. Туда не обязательно должно хотеться вернуться. Но это то место, из которого ты соткан. Берлин – не мой дом. В Берлине мне просто спокойно засыпается.
— Герои вспоминают свое детство в родном городе, делятся своими впечатлениями. Можно сказать, что они испытывают чувство ностальгии. Присуще ли вам это чувство?
— Я не знаю, как верно охарактеризовать это ощущение. В Тбилиси я теряю свою «железность», вместо кожи я будто покрыта тонкой мембраной, просвечиваю и качаюсь от любого ветра. Это, наверно, хорошая «встряска» для стоика, в которого меня превращает Берлин. Это как в «Сталкере» у Тарковского: «Черствость и сила – спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит».
— Вы ведете социальные сети. Насколько вам это помогает? Или, наоборот, мешает?
— У меня всего две социальные сети: Facebook и Instagram. Т.к. обо мне знают не только как о писателе, но еще и как о фотографе, было важно разграничить эти два дела жизни, чтобы никого не путать. Поэтому Facebook у меня больше для продвижения себя как писателя, а в Instagram я гружу только фотографии и веду его на английском. Я уверена, что без социальных сетей сегодня едва ли возможно себя продвигать, и основная работа над продвижением теперь – в руках самих людей, творящих свое искусство, и только потом в руках агентств и издательств. Нужно уметь правильно себя представить и постоянно о себе напоминать, потому что присутствует явный гиперизбыток информации. Но однажды я приобрету себе домик у моря и лодку, чтобы ловить рыбу. И удалюсь из всех соцсетей.
— Сейчас в социальных сетях и на сайтах многие публикуют читательские отзывы на произведения, которые были прочитаны. Вы читаете отзывы на свои произведения?
— Да, конечно. Социальные сети – это хорошее дополнение к периодическим изданиям и книгам. Если подписаться на интересных людей, которые умно и глубоко пишут, то можно окружить себя не менее качественной информацией, чем та, что чаще встречается в печатном виде. Сеть Интернет в целом – это открытое поле, где на каждом шагу тебе что-либо предлагают: от наркотиков до искусства. Впрочем, как и на улицах городов.
— Часто бывает несовпадение между тем, что увидел читатель/критик в ваших рассказах, и тем, какую мысль вы на самом деле вложили в тот или иной рассказ?
— Я верю в то, что чем больше интерпретаций, тем лучше. Важно, чтобы эти интерпретации были «градациями одного цвета», а не полярными идеями.
— Следите ли вы за современной русской литературой и поэзией? Кого из современных прозаиков и поэтов читаете?
— Я в основном теперь только современных авторов и читаю. Не потому, что перечитала весь прошлый или позапрошлый век. Мне просто близок и понятен «нерв», который задевают мои современники. Я очень люблю стихи Александра Кабанова. Он настолько мастер смыслов, что может применить и даже «прогнуть» любое чуднóе слово под нужные ему смыслы. И притом все при чтении предельно ясно и просто. Кабанов умеет задеть за живое так, что способен открыть любую затянувшуюся рану. Не потому, что искусство – зло, а потому, что та рана, видимо, некогда коряво затянулась, и ее лучше вскрыть, чтобы она заживала по новой. Искусство не должно быть с компромиссами. Если нужно выжечь и отстроить заново – значит пора начинать.
— Что читаете в свободное время?
— В последнее время читаю много теории по фотографии, по свету, композиции. В момент написания романа «Дом из парафина» обложилась научными исследованиями по болезни Альцгеймера. Читала об Альцгеймере дома, в трамваях, на остановках. Изучала людей с деменцией. Было важно полное погружение в тему. Чтобы в итоге, написав книгу об этой самой болезни, признать, что она, болезнь со всеми ее синдромами, – самая большая метафора в романе. Метафора обо мне.
— Интересуетесь ли вы новинками на книжном рынке в Германии? Кого из зарубежных писателей читаете?
— Новинками на книжном рынке в Германии интересуюсь редко. Читаю обычно то, о чем услышала от знакомых литераторов. Недавно вот прочитала роман «Парень не промах» Курта Воннегута. Просто мне однажды сказали, что мы похоже пишем. И после того, как я сформировала свой собственный литературный стиль, вернулась к текстам Воннегута, которого читала так давно, что уже и забыла, какой он. Действительно, мы чем-то похожи: короткие «вбросы» фраз, ирония, ухмылка, проскальзывающая между строк. Я бы выпила с ним пива на крыше какой-нибудь старой кирпичной заброшки.
— Можете поделиться мнением об устройстве книжного рынка и книжной индустрии в целом в Германии? Какие видите отличия от российского книжного рынка?
— Министерство культуры Германии поддерживает издательства в стране в той мере, что даже самый минимальный гонорар автору позволяет ему оставаться в этой профессии, если автор в хорошей литературной форме и может писать регулярно и много.
В России же книжная индустрия видится мне скорее личной инициативой большинства издательств, и они выживают, как могут. И это куда больший героизм.
Я пишу на русском языке и так, наверно, будет всегда. Как бы хорошо я ни знала другие языки, я никогда не смогу их так же тонко чувствовать, как русский. Так что я принимаю условия выживания в русской книжной индустрии для самых обычных писателей, таких как я. Да и я нашла себя в успешно практикуемой мной профессии фотографа, этим и живу. Через тексты же я выражаю то, что не могу в себе держать, и как же хорошо, что есть те российские издательства, которые готовы мои мысли публиковать.
— Вопрос от подписчиков: «За что стыдно в своих произведениях?»
— За открытость и честность, которая вывела меня на новый уровень отношений с самой собой, но которая может делать больно тем близким, кого на этом пути здорово «подцепила».
— В конце хотел бы задать такой вопрос. Как бы вы ответили: «Какая она, писатель Анаит Сагоян?»
— Как писатель – неформатная. Настоящая одиночка и аутсайдер и добровольно останусь таковой до конца.